Том 1 Глава 35 Мольер поднялся на сцену с лицом, в котором читалось лёгкое напряжение. Я заговорила с ним, стоя внизу, перед сценой: — Для начала спой песню, которая тебе привычней всего. Что-нибудь вроде народной. — …? Сейчас? Ты только что велела показать вчерашнюю игру, - переспросил Мольер с недоумением, но я с серьёзным видом кивнула. Тогда он на мгновение задумался, а потом подобрал одну из валявшихся на сцене винных бутылок и, приложив горлышко ко рту, точно собираясь опрокинуть её в глотку, запел: — Пей, лей в разверстую глотку, словно воду в бездонный чан. «И это народная песня?» У меня едва не вырвался смешок: ну кто бы сомневался, что записной пьяница выберет именно ту песню, которую горланят за выпивкой. — Отдайся танцу, как тело отдаётся качающим волнам. Мольер продолжал петь в развязной, расхлябанной позе. Я заметила лёгкую дрожь в пальцах, но, видно, из-за того, что слова были ему до боли знакомы, звуки не смазывались и язык не запинался. Скорее наоборот: он запел с таким видом, словно уже махнул рукой на мои нелепые просьбы, и песня потекла из него сама собой - чуть ли не пьяным куражом. Вдобавок он стоял перед актёрами, которые явно были настроены к нему враждебно, и оттого принял ещё более дерзкую позу, небрежно опираясь на сценический реквизит. Вот он - его собственный, неповторимый дух. Вольный, как у цыгана; выражение лица, интонации, осанка - всё дышало жизнью без завтрашнего дня. Я подала ему знак продолжать и заговорила: — А теперь представь то, что я буду описывать. Не переставай петь, просто думай об этом. И я начала обрисовывать ему кусок из «Кармен»: — Ты - уличный цыган. Красивый, чарующий, ты спишь где придётся: на улицах, в тавернах, у реки. У Мольера, пока он пел, сошлись брови к переносице. Я сказала ему: — Сосредоточься. Сосредоточься…